Два года спустя: на что похожа сирийская война

Два года назад Сирия была совершенно другой страной. В начале марта 2011 года группа подростков в южном городе Дараа нахально нарисовала граффити, критикующее Президента Сирии Башара аль-Асада. Слова включали в себя мантру революции, которая рикошетом пронеслась от Туниса до Египта, от Йемена до Бахрейна: “Люди хотят свержения режима”. Ответ властей был настолько же стремительным, как и предсказуемым: подростков задержали и подвергли пыткам.

15 марта 2011 года люди Дараа вышли на улицы, требуя, чтобы подростков освободили. В других частях Сирии также проходили небольшие демонстрации, включая столицу Дамаск, где гул недовольства постепенно становился более отчетливым за предшествующие недели. Эти демонстрации были началом.

Два года спустя Сирия находится в состоянии войны. На что похожа сирийская война? Она похожа на снаряды, которые с грохотом и буханьем падают на жилые улицы, когда ты совсем к этому не готов. Она похожа на неряшливые следы в лужах крови на полу больницы, когда вооруженные местные мужчины, кое-как одетые отчасти в гражданскую, отчасти в военную одежду, торопливо заносят своих раненых коллег или соседей.

Это больничный холл, кишащий вооруженными людьми, пытающимися узнать, кто пострадал, кто умер и что происходит. Маленькие мальчик и девочка – брат и сестра – покрытые тонким налетом пыли. Их быстро подлечивают, чтобы освободить место для потока других. Сирийская война звучит голосами женщин, спрашивающих о своих сыновьях.

Она звучит, как больничный генератор, который жужжит, фыркает и замирает, потому что закончился дизель, на котором он работает, или потому что дизель слишком дорогой. Доктор останавливается, в ожидании, когда вернется электричество, чтобы продолжить накладывать шов на кожу у основания черепа маленькой девочки. Анестетика нет. Ее короткие кудрявые черные волосы до сих пор собраны хвостиками, перехваченными розовыми резинками. Ее зовут Тала, и она зовет маму. Ее отец торопливо отдергивает заляпанную кровью зеленую занавеску, которая отделяет крошечную смотровую комнату от немного большей по размеру, где пожилые мужчина и женщина лежат на полу с разводами крови. Они истекают кровью прямо на пол, создавая новые лужи крови. “Врачи без границ” утверждают, что по медицинским учреждениям целенаправленно наносятся удары, чтобы их уничтожить, а медицинский персонал убивают за то, что они делают свою работу, что создает необходимость в секретных полевых клиниках, которые, как правило, испытывают недостаток снабжения.

Кроме того, сирийская война похожа на пыльные туфли, выпадающие из картонной коробки у открытой двери брошенного, частично уничтоженного дома в городе, который, как и многие другие, покинули мирные жители. Коробка стоит рядом с детским рисунком черным фломастером на стене, на котором изображен вертолет. Белые кроссовки маленькой девочки с голубыми бабочками стоят рядом с женской домашней туфлей на каблуке, мужскими выходными туфлями на шнуровке и оранжевыми кожаными сандаликами малыша. Вещи на своих местах; только их хозяева исчезли. Война также похожа на вещи, которые вдруг оказались не там где надо, как кухонная раковина на лужайке чьего-то двора, усыпанного обломками. Сирийская война похожа на миллионы людей, которые превратились в беженцев или людей кочующих внутри страны. Она похожа на других, которые говорят, что скорее умрут в своем доме, чем будут жить на милостыню в палатке.

На что похожа сирийская война? Она похожа на значительное количество людей, которые по причинам идеологии, покровительства или страха считают режим Асада наилучшим вариантом. Она похожа на растущее количество людей – даже тех, кто находится в рядах повстанцев – которые наблюдают за увеличивающимся влиянием джихадистов и других исламистов и опасаются того, во что они могут превратить Сирию.

Как звучит сирийская война? Она звучит как женщины из большой семьи – тети и сестры, матери и бабушки, сидящие в комнате, в которой вдоль стен уложены тонкие матрасы, и обсуждающие, в какой Сирии они хотят жить. Они в темноте, потому что нет электричества.

Маяда, молодая, волевая женщина, которая изучала английскую литературу, говорит, что сердцем поддерживает идею исламского государства, но признает, что в Сирии – обществе с разными этносами и сектами – это маловероятно. Она говорит, что исламское государство будет “более справедливым”. Ее тетя Сареа, которая всего на несколько лет старше нее, фыркает от ее реплики. Она говорит, что не будет жить в исламском государстве. Разве что это государство будет создано по образу Турции, во всех иных случаях оно будет предлогом запереть женщин в своих домах.

Две женщины спорят об этом часами, и к ним присоединяются другие. В конце концов, они соглашаются, что исламское государство – не самый лучший выбор – не потому что ислам делает женщин бесправными, а потому что мужчинам-имамам, которые трактуют религию, нельзя доверять.

На что похожа сирийская война? Она похожа на вооруженных мужчин, которые никому не подотчетны. Она похожа на любительское видео одного местного персонажа, которого прозвали Желтым человеком Алеппо – эксцентричного мужчины в возрасте, разодетого в желтое – от фуражки до туфель – которого унижают молодые отморозки из подразделения Свободной сирийской армии в северном городе. Они обвиняют его в том, что он – правительственный шпион – “фассфус” на местном сленге.

Они плюют на него, требуют, чтобы он лаял как собака, заставляют повторять непристойности о родственницах Асада. “Сними, как я тащу его за усы”, – говорит на камеру молодой, улыбающийся, розовощекий повстанец. Они по очереди выдергивают волосы из его светлых седеющих усов. “Ты суннит?” – спрашивает мужчина за камерой Желтого человека. “Ты любишь алавитов или ненавидишь?” – спрашивает он, подразумевая секту, к которой принадлежит Асад. “Я ненавижу их”, – отвечает Желтый человек. “Ты врешь!” – говорит один из юношей, ударяя старика по лицу. Некоторые люди могут превратиться в то, с чем они сражаются.

На что похожа сирийская война? Она похожа на еще одно любительское видео, снятое с другой стороны этого грозящего стать необратимым раскола. Окровавленного, избитого мужчину, со связанными за спиной руками, тащат по раскрошенному асфальту вооруженные правительственные солдаты в форме. На нем ничего нет, кроме белого нижнего белья. Он даже не может поднять свою голову, и она волочится по улице. Он переворачивается на спину. “Где твои жена и дети?” – спрашивает один из его мучителей, наступая человеку на лицо своим черным ботинком. Кто-то просит кусок стекла, чтобы отрезать мужчине язык. Они проклинают его, глумятся над ним, и смеются, продолжая свои издевательства.

– Ради Бога, пожалуйста, только дайте мне попрощаться с моими детьми, – говорит мужчина, понимая, что его конец близок. Его лицо опухшее, окровавленное. “А ты дашь мне трахнуть свою жену?” – глумливо спрашивает один из его мучителей. “Если да, можешь повидаться с детьми”. “Нет, – говорит мужчина, – моя жена – это моя душа, мои дети – это моя душа. Моя жена – это корона на моей голове”. “Корона на твоей голове?” Он бьет мужчину по голове. Другие гогочут и тащат его дальше по улице, пытаясь решить, где с ним покончить.

Вот на что похожа сирийская война. Любой человек с оружием – это власть, и для некоторых враг – который когда-то был их соседом – больше не человек. Как может человек, который нанес такой вред и привык к такого рода власти, просто так отдать ее и отступить – особенно, если другие этого не делают?

На что похожа сирийская война? Она похожа на случайные повстанческие блокпосты на дорогах. По мере того как разваливается государственная власть, естественным образом возникают другие формы власти – фамилия человека, его племенная принадлежность, если он таковой обладает (и размер его племени) – и именно они могут начать определять, кого подвергнуть оскорблению, а кому разрешить свободно проехать. На первый план выходят религиозные власти. Например, вполне естественно, что суды шариата пытаются наложить порядок на беззаконие. Имя человека или местный диалект могут обнаружить его принадлежность к той или иной секте и, по определению, предполагаемые политические взгляды. Люди редуцированы до своей базовой сущности, пусть даже они сами к ней скатываются.

Как звучит сирийская война? Она звучит как смех, как люди, которые до сих пор могут увидеть юмор в своих затруднениях и продолжают шутить о них. Даже когда смерть становится такой обыденной, что традиционное время скорби сокращается, а ритуалами поминовения пренебрегают, люди учатся справляться и жить со своей новой реальностью. Ты слышал шутку о человеке, который находит волшебную лампу, трет ее и оттуда появляется джинн? “Твое желание – мое повеление”, – говорит джинн. “Отлично, – говорит человек. – Мне нужен баллон газа для кухонной плиты”. На следующий день человек снова трет лампу, вызывая разгневанного джинна. “Что тебе нужно?” – говорит джинн. “У меня закончился дизель”, – отвечает человек. “Ты не мог подождать хотя бы пару дней? Теперь я потерял свое место в очереди за газом!”

Абу Муханад был первым лейтенантом в армии Асада. Он входит в миноритарную секту друзов и теперь состоит в подразделении Свободной сирийской армии. Другие мужчины в шутку называют его “друзом-салафитом” – религиозный оксиморон, который переигрывает то, как Асад называет всех своих оппонентов экстремистами, исламистскими салафитами и террористами. Он был женат всего тридцать пять дней, до того как дезертировал, и не видел свою жену больше года. Подразделение Абу Муханада собирает ракеты из найденных кальянов, удобрений и металлических дорожных знаков, которые используются в качестве стабилизатора. “Везде, где мы снесли дорожные знаки, мы оставляли человека, который давал инструкции!” – говорит коллега Абу Муханада Абу Хусейн, смеясь.

На что похожа сирийская война? Она ужасающая, кровавая. Она угнетает и иногда воодушевляет. Она оглушительна. Это каждая человеческая эмоция, вознесенная на совершенно иной уровень. На что, действительно, похожа сирийская война? Прежде всего, она похожа на имена и лица семидесяти тысяч людей, убитых, по оценкам ООН, за два года с того момента, как началось восстание. Настоящее число, вероятно, намного больше. Число, озвученное ООН – это те люди, чьи имена или лица известны, и не включает бессчетное количество других, которые пропали без вести и могут лежать в массовых могилах. Как минимум, семьдесят тысяч погибло. Это значит семьдесят тысяч человек, каждый из которых был частью семьи, семья – частью общины, община – частью страны. Вот на что похожа сирийская война.

Оставить комментарий

Ваш email не будет опубликован. Обязательные поля отмечены *